С двоюродным братом Вовкой мы хоть и не виделись тысячу лет, но были так близки, что я не счел необходимым сообщить о нашем будущем приезде. Я думал, что мы нагрянем внезапно, как снег на голову, позвоним в дверь, а откроет Вован в одних трусах – то-то будет веселье.

Но оказалось, что привезти иностранца в Россию (остался один Матфей – Рене и Саддам после поездки в Египет никуда больше ехать не хотели) не так-то просто: для этого нужно специальное приглашение. А чтобы получить приглашение, нужно собрать несколько килограммов справок, каждая из которых добывается в тяжелой схватке с сотрудниками ЖЭКа, налоговой инспекции, паспортного стола и еще не помню каких кабинетных инстанций.

Внезапный визит в заснеженную Россию, о котором мечтали Матфей и я, если не срывался, то затягивался на неопределенный срок.

В самом лучшем случае вместо сугробов нас ждали бы распустившиеся тюльпаны на площади 1905 Года. Проще построить в гараже летательный аппарат, вывести его на околоземную орбиту и оттуда прицельно спуститься на взлетно-посадочную полосу аэропорта Кольцово, чем получить легальное приглашение для частного лица. В результате я сдался.

Уже в середине весны, числа одиннадцатого марта, в пивной на Фойербахштрассе между мной и Матфеем состоялся непростой разговор.

Я сказал ему:
– Милый друг, я обещал показать тебе холодные красоты истинной северной столицы России. Я хотел познакомить тебя с Хозяйкой медной горы и Огневушкой-поскакушкой. Ты почувствовал бы, как бьется каменное сердце Урала, как течет ледяная кровь по его малахитовым прожилкам. Я бы декламировал тебе сказки Бажова на Плотинке. Накормил бы тебя самолетными пельменями, напоил бы тебя пивом «Ермак», гаже которого не сыскать на всем белом свете и том свете тоже. Ты бы ел лучший в мире студень – с морковкой и половинкой яйца посередке. На десерт я бы потчевал тебя клюквой и морошкой, Матфей. Я потом положил тебя, пьяного и смешного, спать, укутав в тяжелое одеяло из разноцветных лоскутов, под стеной с ковром, который моя бабка купила в комиссионке за 11 рублей. Утром я поил бы тебя чаем с мятой и зверобоем. Ты бы ел самое сладкое варенье из мелких уральских яблочек. Но ничего такого, скорее всего, не случится, друг. Ты не сможешь попасть в Россию. Прости.

Матфей выслушал меня молча, уперев взгляд в середину стола. Ему было тяжело слышать это все, но он терпел. Его ответ удивил меня:

– Поезжай. Поезжай к брату один.
Я захотел было возразить. Такая жертвенность была мне противна. Но Матфей не дал мне ответить:

– Доберусь сам. Скажи, где встретимся.

От неожиданности я назвал место, которое первым пришло в голову:
– У цирка.
– Поезжай и жди меня там, – продолжил сквозь зубы Матфей. – Каждый день с половины седьмого до семи. Если до осени не появлюсь, возвращайся. Сам там не зимуй – опасно. Когда вернешься, встретимся здесь, – Матфей ткнул пальцем в пол. – А если и тут не найдешь – звони мамке моей в Штутгарт. Скажешь ей, мол, нет сыночка, сгинул. Хотел он, дескать, Россию повидать и пропал насовсем...

Вдруг мой друг заплакал. Чтобы привести его в чувство, пришлось заказать еще по триста, графин сельтерской и греческого салату.

Однако описанный Матфеем план был воплощен в жизнь. Он убедил меня в том, что сумеет пересечь государственную границу самостоятельно, без помощи моих российских друзей и услуг туристических фирм, и что мы обязательно встретимся у касс цирка в один из летних вечеров. И я полетел в Россию один.

Последний раз я был в Свердловске через 4 года после того, как он стал вновь называться Екатеринбургом. Однако я по старой привычке продолжаю использовать советское название. Яков Свердлов был пламенным революционером и, как принято считать, играл не последнюю роль в разгоне учредительного собрания и расстреле царской семьи. В Москве в его честь была названа площадь у Большого театра и появившаяся на ней станция метро, в разных городах его имя получали улицы, а вот на Урале – целый город. Центральный вокзал до сих пор называется Свердловск-пассажирский, и область тоже по-прежнему Свердловская.

Я помню этот город весьма мрачным и опасным.

Вероятно, от плохой экономической составляющей жизни население было озлобленно друг на друга и не стеснялось давать этой злости выход. В пригородных электричках во времена нашего с Вовкой отрочества то и дело случались душегубства и грабежи. Повсеместно старшие подростки отнимали деньги и одежду у младших, а те у совсем уж маленьких. Взрослые не гнушались обирать подростков и стариков. Слова «честь» и «совесть», казалось, не значили уже ничего.

К тому же, город в те времена был отвратительно грязен. И дело не только в многочисленных вредных для экологии заводах, из-за которых жители уже многие десятилетия не видели неба и чистого снега. Виноваты и прощелыги из коммунальных служб. В иные зимы в Свердловске они вовсе не работали: дороги не чистили от снега, а лишь обильно поливали реагентами, урны всегда были полными, тротуаров не мели.

Однако как все изменилось за последние годы!

Я буквально не узнал центра города. Там, где когда-то стояли дома 19-го века с затейливой резьбой на фасадах, теперь высятся жилые комплексы красного кирпича. Их окна и балконы забраны пластиком, а внизу разбиты парковочные площадки. Где была пирожковая, теперь салон элитных вин. На месте романтического пустыря торговый комплекс.

Столь сильное преображение среды не могло не сказаться на нравах местного населения. Прискорбно лишь, что, избавившись с годами от былой жестокости, жители города не приобрели выдающегося правдолюбия и милосердия.

Зато и мужчины, и женщины сильно изменились внешне:

в их жестах, походке и манере речи проступила та медлительная степенность, которая обычно приходит к человеку после сытного обеда. За время своего пребывания в Свердловске (и в ожидании Матфея, и после) я, по счастью, не столкнулся с ложью, насилием или каким другим принуждением, за исключением нескольких неприятных случаев, когда сотрудники питейных заведений пытались мухлевать с дозами и сдачей. Но обо всем по порядку.

Прилетев из Берлина в Москву, я отправился до места назначения поездом. Ехать всего лишь 28 часов, а как много можно увидеть за это время!

Поезд проезжает станцию Гусь-Хрустальный, где прямо на перроне женщины продают красивейшую посуду и люстры; станцию Казань-пассажирская, где татарские старики предлагают чак-чак в огромных коробках; станцию Сарапул, где родился младший сержант Саша Глухов, который теперь живет в Тбилиси. (Однажды мы с Матфеем поедем в Тбилиси тоже. Не навсегда, конечно, а на пару недель.) А сколько еще от Москвы до Свердловска маленьких станций и поселений, и на каждом перроне поезд из Москвы встречают радушные люди, предлагающие вареной картошки, рыбы, пирожки, теплое пиво и соки.

В Гусь-Хрустальном я выменял пару почти новых немецких футболок на шесть водочных стопок и красивую салатницу. На последующих станциях я менял по стопке на еду и питье, а салатницу оставил в подарок Вовану.

Как можно выменять одну стопку с незатейливым рисунком типа деколь, например, на три бутылки пива, целлофановый пакет винегрета, шесть пирожков и мороженое?

Вот как: я принимал вид иностранца, с трудом говорящего по-русски, что моментально поднимало мою ценность в глазах торговцев. Они надеялись на большой улов, я же показывал им пустой кошелек и предлагал вместо денег стопку «богемского стекла стоимостью 50 евро». Все шесть раз этот цыганский фокус удавался мне с успехом, так что большую часть путешествия рот мой был занят. Лишь в перерывах между блюдами я мог обмениваться с попутчиками мнениями об увиденном в России.

В Свердловск я прибыл в темноте. Взял такси на привокзальной площади и добрался до Уралмаша, где живет кузен.

Увы, встреча вышла несколько скомканной. Вован не ждал гостей в столь поздний час и действительно встретил меня в трусах. Его новая жена – и того хуже. Они как раз садились ужинать перед телевизором, но никак не рассчитывали на еще один рот, поэтому брат отдал свой ужин мне, а сам лег спать на голодный желудок. Я чувствовал, что мой приезд явно не к месту.

Наутро выяснилось, что в семье у брата разлад.

Мне это было только на руку. Чтобы не видеть жену, Вован согласился сопровождать меня по городу столько, сколько мне потребуется. Первым же делом мы отправились осматривать так называемые исторические и знаменитые места Свердловска. К таким обычно принято относить Плотинку, примыкающий к ней Исторический сквер, несколько памятников и многое количество музеев. Осмотр последних мы отложили на неопределенное время: погода стояла хорошая (такая на Урале редкость), и забиваться в пыльные комнаты, уставленные бесполезной рухлядью, не хотелось.

На Плотинке, как всегда, было много пьяных людей. Самые слабые уже к полудню спали на газонах и камнях набережной, другие выли гадкими голосами песни группы «Чайф», столь популярной в городе. Здесь требуется пояснение. В Свердловске были созданы и давали первые концерты группы «Наутилус-Помпилиус», «Чайф» и еще какие-то. Поэтому его иногда называют столицей уральского рока. Позднее музыканты, став популярными и заработав денег, перебрались жить в Москву и другие места, а по Свердловску так и бродят толпы их поклонников, немытых и нетрезвых людей в грязной одежде. Сегодня они составляют неотъемлемую часть городской культуры и в основном не агрессивны.

Рядом с Плотинкой установлен памятник Татищеву и де Генину.

Некоторые ошибочно полагают, что это памятник Татищеву и Радищеву, но последний к истории города имеет мало отношения. А де Генина называют отцом-основателем Екатеринбурга. Татищева называют так же, и поэтому памятник им установлен двойной. В народе монумент зовут «Памятник Бивису и Баттхеду», вероятно, за несколько идиотические выражения на лицах мужчин. Действительно, огромный вклад этих государственных мужей в становление и развитие города требует более аккуратного обращения с художественными образами.

Рядом с памятником Татищеву и де Генину установлен фонтан «Каменный цветок». Фонтан как фонтан. Напротив и чуть дальше поставили памятник Александру Попову, изобретателю радио. Вовка, вроде бы знакомый с дальним родственником скульптора, так объяснил мне замысел работы: Попов сидит и смотрит в воду, сложа руки на коленях. Но на самом деле он не сидит сложа руки, а вовсю изобретает радио. В Свердловске также есть памятник изобретателю велосипеда.

Стоит отметить, что установка различных памятников – любимое занятие городских обитателей.

Большую плотность произведений монументального искусства можно встретить только в парке за ЦДХ в Москве. В Свердловске есть и памятник Высоцкому, и человеку-невидимке, и Пушкину, и компьютерной клавиатуре. Но о них следует писать отдельно и не сейчас. Когда в городе не останется ни одного угла, свободного от скульптур и монументов, а случиться это должно, по моим расчетам, в августе 2031 года, я вернусь и начну работу над иллюстрированным каталогом «Художественные безобразия Урала XX–XXI веков».

Там же, на Плотинке, находится жилой дом, в котором жил первый президент России Борис Ельцин. Квартиру, в которой он проживал, несколько лет назад продали за большую сумму, и об этом много писали в прессе. С виду дом довольно страшный, но, наверное, планировки квартир в нем удобные и вид из окон радует глаз.

Самое примечательное место в округе – это, конечно, исторический сквер, где установлены различные старинные промышленные машины устрашающего вида.

На набережной у сквера можно также найти бюст императору Петру, основателю горнозаводского Урала. У этого Петра исключительно суровый, даже несколько свирепый вид. Скорее всего, так Петр Алексеевич и выглядел в жизни. В Музей истории промышленности и Музей изобразительных искусств, который находится ниже по течению Исети, мы, как и было сказано, не пошли. Остаток дня провели на берегу и выпили не то 10, не то 14 бутылок пива на каждого.

Вечером Вовка повел меня в оперу.

В Свердловске есть отличная опера. Она находится совсем недалеко от описанных мест – метров, наверное, 600–700 по улице Ленина в сторону железнодорожной станции и прямо напротив здания Уральского госуниверситета. Можно даже подумать, что все студенты по вечерам ходят в эту замечательную оперу, но, увы, все они, наоборот, в тот вечер шли нам навстречу, занимать те места, где только что валялись мы. В опере давали «Хованщину», народную музыкальную драму в 5 действиях и 6 картинах.

Уже до первого антракта я пожалел, что с нами нет Матфея. «Хованщина» в исполнении артистов Свердловского театра оперы и балета ему бы наверняка очень понравилась. Однако Матфей появился лишь через три недели.

Все это время я не делал ничего выдающегося: днем лежал на газоне, а вечером ходил вокруг цирка. И вот дождался.

Как мой друг попал в Россию, до сих пор остается загадкой. В чемодане ли, в собачьем ли ящике поезда номер 33 Берлин – Москва, или, может быть, в багажнике знакомого поляка-контрабандиста, который возит в Калининград немецкий антиквариат, а обратно дешевую водку и сигареты. Мы договорились не говорить об этом. Главное – это то, что Матфей приехал. Уставший с дороги, небритый, чуть помятый и даже, кажется, слегка побитый, но приехал.

«Мечты сбываются», – сказал он в момент встречи, сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Язычок синего пламени осветил мужественное лицо.

С приездом Матфея начались продолжительные экскурсии по питейным заведениям. Их в городе оказалось гораздо меньше, чем памятников. Самое главное и притягательное из них – «Пушкин LE GRAND LOUNG» в Литературном сквере и одноименное заведение на 8-го Марта. Там пьют и танцуют, танцуют и пьют, смотрят кино, драматические постановки и стриптиз. Единственный недостаток этих двух мест – публика может быть не всегда приятной. Но после восьмого мохито это незаметно. Среди других обителей порока и умеренного разврата мы обнаружили следующие: «Че Гевара», «Гавана-Клуб», «Крыша» и еще какие-то, чьи названия удержать в голове так же трудно, как десятичную часть числа пи.

Завтракали мы обычно в самых разных местах: в чайной «Арбат» на Вайнера, например, в безымянных пиццериях, на траве с куском краковской колбасы.

А вот обедали всегда в одном и том же месте – пельменной на Ленина.

Она так и называется «Уральские пельмени». За те пельмени и пиво, что подают в этой столовой, ее владельцам и устроителям можно простить даже фразу «жульен из куры» в меню. Это лучшая столовая от Мюнхена до Осаки после той, которая расположена в Исторической библиотеке в Москве. Ну и «Арбат» на Вайнера неплох был. Ведь чайная – одно название. Намахнуть по пол-литра под бутерброд там можно без затруднений.

Вовке наши запои нравились, но по стрипклубам ходить он боялся и вообще особо долго в заведениях не задерживался, уезжал сразу после полуночи. К тому моменту он помирился с женой и требовал спокойного отдыха под ее контролем. «Если сейчас она мне снова поверит, то осенью отпустит одного на корпоратив, а зимой в Таиланд с мужиками», – оправдывал он свою временную подкаблучную слабость и звал на дачу. Там, по его мнению, жена должна была убедиться в том, что он научился отдыхать без последствий для здоровья и семейного благополучия. На самом же деле она хотела послушать, не проговорится ли муж спьяну о своих прежних похождениях.

Мы с Матфеем хоть и не большие поклонники отдыха «дача, речка, шашлычок», все же ради Вовки согласились.

И он вывез нас всех за город на машине тестя в домик, принадлежащий тестю же. Предполагалось, что там мы проведем все две недели Вовкиного отпуска. Судьба распорядилась иначе.